BDSMPEOPLE.CLUB

Сон в нелетнюю ночь, вторая часть

Warning: скользкие темы и розовосопельный дроч на осточертевших Папочек.
Первая часть: Сон в нелетнюю ночь, первая часть

Я чувствую, как у девочки перехватывает дыхание, когда среди стволов мелькает клетчатая рубашка. Дядя Феликс (Папа, конечно же Папа, даже мама просила называть его так) выходит из-под сени заляпанных солнцем ветвей. Моложавый, несмотря на возрастные лучики-морщинки в углу глаз; с кучеряво-неопрятными патлами, концы которых едва касаются плеч, с доброй улыбкой на загорелом лице и трогательной родинкой на щеке. Высокий, поджарый, он похож на дикого эльфа, влюблённо думает девочка.

Нет, на молодого Нила Геймана, хладнокровно подмечаю я.
На несколько мгновений встретившиеся замирают, будто в неверии, — а правда встретились наконец? а точно никого вокруг нет? — а потом кидаются друг другу навстречу, успевшие соскучиться, изголодаться друг по другу.

— Хорошая моя! Сбежала! Сложно было?
— Нет, дядя Феликс. Только Фёдор Вальеревич заметил, кажется... А вдруг он маме скажет?
— Не скажет. Я сам договорюсь с ним. Скажу, что забрал тебя по семейным обстоятельствам. А маме мы ничего не скажем.
«Как и всегда», — слышу я мысли золотоволосой девочки.
Пока дядя Феликс (Папа!) прижимает к себе гибкое тельце-тростиночку, а девочка котёнком трётся о родное жаркое тело, я чувствую скребущиеся глубоко внутри неё стыд и сомнения.

Что-то не так в этой истории, и она это понимает. Но её размышления прерывает резкий зуд в глазу. Проклятая мошка никуда из него не делась.

— Ты чего? Соринка в глаз попала?
— Муха, — хмурюсь я-не я, продолжая размазывать запястьем веки.
Папочка улыбается по-доброму.
— А ну-ка руку убери... Убери, я говорю тебе! Просто опусти вниз и всё. Да, вот так, молодец... И глазик свой открой пошире. Раз просто муха, я сам сейчас достану...

Дядя Фел (зачеркнуто) Папа наклоняет своё лицо к моему, дышит на меня крепким мужским дыханием, улыбается тёмными губами.
— Держи глазик открытым, хорошая.
Губы его раскрываются, словно два толстых разлепляющихся червя, и из чёрной щели промеж ними выползает скользкий язык. На таком расстоянии он кажется огромным. Я-мы пытаюсь-пытаемся быть храброй девочкой, боремся с желанием моргнуть, внезапно ставшим крайне срочным.

Но когда тёплые вкусовые сосочки нежно прилипают к поверхности глаза, это оказывается совсем не больно.
Скорее даже наоборот.
Детское тельце замирает в сладком трепете от этого тёплого соприкосновения слизистой со слизистой. Холодным взрослым рассудком сновидческого наблюдателя я замечаю, как напрягается Папа, почувствовав вкус тонкой слёзной плёночки. Ощущать, как его язык ощупывает зрачок, забирается под веко — страшновато и весело, словно аттракцион. Я-мы незаметно придвигаемся к Папе плотнее, чтобы ухватиться за его рукав, если вдруг закружится голова. Исходящее от него тепло пьянит.

В тот момент, когда язык отлепляется от глазного яблока, магия резко ослабевает, но продолжает витать в воздухе, — дурманя, очаровывая. Я-не я моргаю. Ощущения чужеродного тела в глазу больше нет.

— Прошло? — улыбается Папа.
— Прошло.
Взяв меня за не-мою тонкую детскую ручку, Папа ведёт мою героиню-девочку в глубь леса. Рассказами о кротовьих тропинках, сбором земляники, ловлей жуков, сбором цветов, цепляющихся за детские запылившиеся носочки, он незаметно уводит юное существо в белом платьице всё дальше от полей с человеческими жилищами. «Туда, где никто не помешает, — понимаю я своим взрослым рассудком, но не вмешаюсь в ход сновидения. — Туда, где никто не увидит».

Ну и пускай. Мне интересна эта история.
Я не вмешиваюсь, даже когда Папа, довольно наигранно изобразив усталость, присаживается под раскидистым клёном и сажает меня-девочку на колени. Из поясной сумки он извлекает буковый гребешок и начинает рассчёсывать тонкие золотые волосы... Чьи? Мои? Девочкины? Приснившейся иллюзии? Я так увлекаюсь этими мыслями, что не замечаю, в какой момент Папа начинает расстёгивать пуговицы белого платья на спине. Кончики тёплых пальцев легонько задевают тонкую белую кожу, натянувшуюся на позвонках. Сердечко начинает биться так бешено, что будь это тело моим взрослым телом — я бы уже гуглила способы борьбы с тахикардией.

Моя героиня старается не шевелиться, чтобы не мешать действиям взрослых рук, — но Папе быстро надоедает возиться с пуговицами. Он резким движением разрывает ткань руками в разные стороны. Пуговицы разлетаются. Золотоволосая девочка вздрагивает. Есть в этом жесте что-то пугающее, как будто Папа очень сильно рассердился. И поэтому его приказ поднять руки выполняется механически, словно у жертвы под дулом пистолета. Но когда он стаскивает через мою-нашу голову платье и весело машет им над головой, — словно играющий в пирата мальчишка размахивает флагом, — тёмный морок испаряется без следа.

— Знаешь, хорошая моя, для чего невесте нужно платье?
— Для чего?
— Для того, чтобы жениху его сорвать хотелось, — подмигивает Папа озорливо, как шальной шестиклассник.
И выкидывает платье так, что оно улетает, повиснув на ветке дерева юным привиденьицем.
А на девочке, глазами которой я наблюдаю за событиями, не остаётся ничего, кроме носочков, сандалей да нелепых детских трусов в цветочек.

Добавить комментарий


Неон, 40 лет

Севастополь, Россия

Мрррр